Сага о последнем Рабиновиче

 

 

 

Песня о последнем Рабиновиче.

 

Алеха, дай тебя облобызаю,

Не набиваясь в гости и в зятья.

Последнего еврея провожает                 – цимес!

Одесса мама русская моя.

 

Последний Рабинович уезжает.

Куда? К кому? Сам черт не разберет!

И никому из нас с тобой не жаль их        – цорес!

Мне например, почти наоборот.

 

-        Не может быть, Петрович.

-        Алеха, ей же ей.

По русски говоря, АЗОХЕН ВЕЙ.

 

 

 

Нет, ты скажи! Ведь только что был тварью!

Его трясли-шмоналы пять годын -

И вот он нам, Алеха, не товарищ

Теперь он нам, Алеха, господин.

 

Со мною чудо-юде не случится,

Хотя не верю в чудо я, как все:

Он иностранец, Леха, за границей           – цимес!

Которая на взлетной полосе.

 

-        Не может быть, Петрович.

-        Алеха, ей же ей.

По русски говоря, АЗОХЕН ВЕЙ.

 

 

 

 

 

Евреи разбегаются. Тикают,

Как крысы с бового корабля.

За что им привилегия такая                      – цимес!

Остаться без последнего рубля?

 

Ведь сами заварили заварушку,

А как пришла расхлебывать пора,

Нам вечный жид спокойно сделал ручкой

И пожелал ни пуха, ни хера.

 

-        Не может быть, Петрович.

-        Алеха, ей же ей.

По русски говоря, АЗОХЕН ВЕЙ...

 

 

 

С евреем мы в одной сидели луже.

Одной шагали просекой кружной.

Но нам ремни затягивать на пузе             – цорес!

А он ремень затянет пристяжной.

 

Как у богов за пазухой, Алеха,

Жилось у нас жжидам – не починам!

Нет ты скажи. Чем им тут было плохо?     – цимес!

Не хуже, гарантирую, чем нам!

 

-        Не может быть, Петрович.

-        Алеха, ей же ей.

По русски говоря, АЗОХЕН ВЕЙ.

 

 

 

 

Одесса-мать жидков своих любила

И самовыражалась через них.

И воздух, слово с братьями, делила,       – цимес!

И била смертным боем, как родных.

 

Евреям я давал себя напарить

И воздавал им сдачу по уму.

Жид мне такой же свой рубаха парень    – цимес!

Как я Одессе-маме и ему.

 

-        Не может быть, Петрович.

-        Алеха, ей же ей.

По русски говоря, АЗОХЕН ВЕЙ.

 

 

 

 

Он в пейсах дал мне цимес на закуску.

Ему я дал на пасху куличей.

Я на вопрос: ты кто? Отвечу: РУССКИЙ!

Жид тоже, коль задать вопрос: ТЫ ЧЕЙ?

 

Я демократ. Курить я бросил Шипку.

И узость чувств любая мне тесна.

Но все же я считаю, что ошибка                – цорес.

Последнего еврея отпускать.

 

-        Не может быть, Петрович.

-        Алеха, ей же ей.

По русски говоря, АЗОХЕН ВЕЙ.

 

 

 

 

 

Евреи это наше достоянье.

А достоянье расхищать нельзя!

Пусть хоть один попрыгает, славяне,

Наш крест атеистический неся.

 

Евреи наша маленькая карта,

Но козырная. Так смирись со злом.

Случись в Одессе изверженье завтра,      – цорес!

Кто станет отпущения козлом?

 

Когда жена изменит с другом в доску,

То ляжет на кого

ее

вина?

А если вновь на пляже черноморском     – цимес

Наступит наводнение говна? А? А? ААА??!!

 

А ежели вдруг надобность в валюте

Или в зерне? Да мало ли всего!

Тссс… началась молчания минута………………….

И кончилась, как проводы его.

 

ОН улетел. Такая дурачина.

Чтоб руссским стать усевшись в самолет.

С привоза вдруг подуло мертвечиной,

И стал Гамбринус призрачен, как лед.

 

Алеха, руку положа на сердце

Сознаюсь я тебе, как гою гой,

Что не в кого, как в зеркало вглядеться,

Теперь чтобы понять, что ты другой.

Арабы могут жить и без имама.

Монгол без делайламы. Турк – без нас.

Но без жжидов Одесса мне не мама.

И Дерибас без них – не в дерибас.

 

-        Не может быть, Петрович.

-        Алеха, ей же ей.

По русски говоря,

АЗОХЕН ВЕЙ!

 

 

 

Сочинено в Советском Союзе

в марте-апреле 1977 года